Петербург
Ритм городского сердца
Я шел вдоль канала и думал о том, как города живут и движутся. Сто лет назад об этом же думал Георг Зиммель — про Рим, Флоренцию и Венецию. Иногда попутчик находится через век.
С Петербургом можно строить отношения, потому что он живой. Москва ровная, математичная, берет площадью и мощью — завод по производству всего необходимого для жизненного цикла. Петербург берет настроением, и настроение чувствуешь, едва выйдя к воде.
Георг Зиммель,
«Рим», 1898
Зиммель начал разбор Рима с простой мысли: красота никогда не живет в отдельном камне. «Отдельное слово, как и одиночный цветовой фрагмент, строительный камень или музыкальный тон», сами по себе ее лишены — красивым становится целое, форма, что связывает частности в одно. Он назвал это красотой второй степени. Турист, гоняющийся за «достопримечательностями», проходит мимо нее — мимо самого процесса жизни.
Я знал это чувство по своему городу, только называл иначе — трогательностью. Петербург трогателен, и потому его хочется ощущать: глаз, рука, уши касаются разных его составляющих. И эта трогательность вытаскивает остальные смыслы и слои. Потяни за кольцо в пасти льва на одном из домов — вытащишь историю архитектуры; послушай шум воды — вспомнишь о водных путешествиях и мечтах Петра. Ни одна деталь тут не стоит сама по себе. Каждая, как писал Зиммель про Рим, «органично взаимодействует с остальными».
У него Рим держится на противостоянии верха и низа: «каждый верх возможен только в сопоставлении с низом». Мой город держится на том же, круче поставленном. Город крайностей: если день — то день, ночь — так ночь. Погода как качели, от которых голова кругом: максималистское неистовое солнце и такой же снегопад, дождь, ветер. И сухого места не остается. Порой хочется, чтобы город был плоским и бесчувственным — незачем цепляться, своих поводов для трогательности хватает. А этот все равно взывает и трогает.
«гондолы плывут
в темпе и ритме
идущего человека»
Однажды я шел, и голос раздался в нескольких шагах позади. Приблизился, поравнялся — «а не найдется ли у вас сигаретки?». Не курю. «Эх, жаль». Весь разговор случился в ритме шага и, кончившись, растворился: я уже не слышал. Зиммель сказал бы, что это и есть венецианская музыка города — та монотонность ритма, где «гондолы плывут в темпе и ритме идущего человека» и все «приближает нас к сновидению». У воды время идет шагом.
Свои города он развел надвое: Флоренция дает душе «однозначность и надежность родины», Венеция остается «приключением, плавающим без корней». Чем станет для меня Петербург, пока не знаю. Я ничего не хочу от него — потому и отношусь как к Другому, и готов учиться его любить. Он первый, который продолжает раскрываться спустя два года. Может, в этом и дело: родина — то, что у тебя уже есть, а этот город — тот, кого еще узнаешь. И пока узнаешь — идешь вдоль воды, в ритме шага, и он раскрывается дальше.
Города, как красота у Зиммеля, живут только целиком. Их нельзя осмотреть. В них можно идти — и позволять им себя трогать.